Девять историй одного кризиса

После президентских выборов 2020 года, официальные итоги которых не были признаны значительной частью общества, Беларусь пережила крупнейшие в своей истории протесты и их насильственное подавление. Сотни тысяч человек оказались в эмиграции, а публичная политика внутри страны была фактически ликвидирована. Координационный совет, представительный орган беларусских демократических сил, созданный в 2020 году и действующий из-за рубежа, стал одной из структур, через которые предъявляется претензия на демократическое представительство. Весной 2026 года беларусы в эмиграции, а частично и в стране, выбирали Координационный совет четвёртого созыва. Эти выборы проходили в условиях затянувшегося изгнания, массовых репрессий, свёртывания легальной политики внутри страны и войны России против Украины, в которую режим Лукашенко вовлечён как союзник Москвы. По мере того как эмиграция становилась основным пространством политики, обострялся и спор о том, кто вправе говорить от имени беларусов.

Критика эмигрантских политических структур указывает на реальные ограничения их представительства: разрыв с опытом людей в стране, зависимость от внешней инфраструктуры, неравный доступ к ресурсам и риск подмены общественного мнения мнением наиболее публичных персонажей. Однако эти ограничения не отменяют того, что именно в эмиграции сегодня возможно публичное предъявление развёрнутых политических позиций: в стране такая артикуляция сдерживается репрессиями и разрушением легальных форм участия. Поэтому программы блоков КС важны не как доказательство бесспорной легитимности эмигрантских институтов, а как наиболее сопоставимый корпус политических высказываний. Все они возникли в одной электоральной ситуации, в рамках одной процедуры и с одинаковой претензией на представительство. Эта синхронность обеспечивает возможность «чистого» сравнения: различия между программами нельзя отнести на счёт разных обстоятельств их создания, и потому они становятся материалом для анализа различий не только в содержании обещаний, но и в способах представить кризис, субъект действия, допустимые инструменты и желаемое будущее.

В выборах участвовали девять списков. В рамках кампании они выступали как политические акторы: предъявляли притязание на представительство, объясняли политический кризис, определяли возможные способы действия и предлагали собственный образ будущего. На первый взгляд, программы говорили почти об одном и том же: режим нелегитимен, политзаключённых нужно освободить, Беларусь должна быть демократической и независимой, российская зависимость представляет угрозу, давление на режим необходимо сохранять. Общие формулы, кочующие из программы в программу, производят то, что исследователи дискурса называют видимостью дискурсивной коалиции (Hajer, 1995). Различение содержательных позиций блоков описывается как затруднённое и в эмпирических работах о самом поле, вплоть до характеристики фракций как не имеющих отчётливых идеологий (Pierson-Lyzhina, 2025). Отсюда вопрос, определяющий замысел анализа: либо демократическое поле действительно не структурировано и девять списков — варианты одной позиции, либо различия существуют, но лежат на уровне, который не схватывается ни сравнением тем, ни классификацией развитых/полных идеологий, — на уровне, на котором поле, напротив, оказывается идеологически структурированным, хотя и тонко. Статья обосновывает второе. Вывод об отсутствии у блоков отчётливых идеологий (Pierson-Lyzhina, 2025) при таком прочтении оказывается результатом слишком грубого инструмента: общий демократический словарь не гарантирует сходства позиций, поскольку значение каждого общего тезиса зависит от того, с каким кризисом он связан, чьё действие оправдывает, какую границу проводит и какой образ будущего поддерживает, а эти связи выявляет прочтение морфологическое, а не тематическое и не на уровне развитых/полных идеологий.

Именно поэтому анализ требует использования сложного инструмента, и его громоздкость — цена доступа к уровню, на котором программы различимы. Сначала выделяются исходные рамки кризиса: фреймы, через которые каждая программа предлагает увидеть ситуацию. Этот шаг делает проверяемым решение о том, какая из нескольких рамок, присутствующих в каждом тексте, является корневой. Затем фреймы разворачиваются в нарративную реконструкцию: как из рамки возникает история с нарушенным порядком, героем, антагонистом, путём действия и желаемым финалом. Фрейм отвечает на вопрос, что считать сутью кризиса; история показывает, кто, как и ради какого будущего на этот кризис отвечает. Каждый слой добывает то, чего не даёт другой, а их дистанция ( совпадает ли рамка программы с нарушением, запускающим её историю,) сама оказывается различительным признаком. Этот подход позволяет избежать двух упрощений. С одной стороны, программы нельзя свести к спискам политических мер: в них задаётся не только то, что нужно сделать, но и то, почему именно это действие считается необходимым и кто получает право действовать. С другой — их нельзя укрупнить в несколько метанарративов без потери существенных различий: общие темы (право, санкции, Европа, Украина, политзаключённые, КС, представительство) переходят из программы в программу, но выполняют в разных историях разные, порой противоположные функции. Одно и то же действие, как будет показано, может стоять в одной истории под моральным запретом, а в другой быть морально обязательным.

Структура статьи. В методологическом разделе обосновывается сочетание фрейм-анализа и нарративного анализа политики, дополненное тконцепциями претензии на представительство и дискурсивных коалиций. Далее выделяются исходные фреймы программ и реконструируются девять доминирующих историй. После этого истории сопоставляются по основным линиям расхождения: кто действует и от чьего имени, что считается препятствием, к кому обращено действие, где проходит граница допустимого, как устроено политическое время. Завершающий сравнительный блок фиксирует политический эффект каждой истории, её мобилизующий потенциал и неразрешённые напряжения, которые она оставляет.

Пределы анализа. Программа не тождественна организации, которая её предъявляет, и не доказывает способность реализовать заявленную политику. Однако это ограничение отчасти отражает свойство самого поля. В условиях разрушенного легального пространства внутри страны, оспариваемого представительства и низкой явки на выборах в Координационный совет обычные механизмы подтверждения мандата работают слабо. Притязание на представительство предъявляется здесь прежде всего как нарративный акт, через историю о том, кто такие беларусы, что с ними произошло и кто вправе говорить от их имени. Поэтому в центре статьи только то, что говорят сами программы: как они конструируют кризис, действие, представительство и будущее и на каком основании заявляют право говорить от имени беларусов или отдельных частей беларусского политического сообщества. Иными словами, анализ нарративов охватывает именно тот слой, на котором в значительной мере и разворачивается борьба за легитимность.

Демократические структуры, сложившиеся после 2020 года, возникли в политическом поле, которое описывалось через ограниченность конкуренции и слабость институционализированной оппозиции. Авторитарный режим сужал её возможности, использовал превентивные механизмы контроля и удерживал политическое действие в зависимости от государства (Silitski, 2010; Wilson, 2021). После протестов легальное пространство политики в стране было радикально сужено: значительная часть организаций, активистов и публичных политических акторов оказалась в эмиграции, а претензия на демократическое представительство стала предъявляться через структуры, действующие за пределами Беларуси. В литературе 2020 год осмыслен прежде всего через протестную мобилизацию, новые формы самоорганизации и изменение политической субъектности. Массовые протесты анализировались как момент формирования новой политической нации и переосмысления символических оснований беларусской идентичности (Kazharski, 2021), как проявление локальной самоорганизации и формирующейся народности (Petrova & Korosteleva, 2021), а также как процесс, в котором возникали новые субъектности, эмоциональные стили и гендерные роли (Bekus & Gabowitsch, 2023). 2020 год рассматривается такми образом не только как электоральный или протестный кризис, но и как изменение способов, которыми беларусы описывали себя как политическое сообщество.

В дальнейшем фокус анализа смещается от момента мобилизации к её организационным последствиям: трансформации гражданского общества, социальных движений и политических структур, сложившихся после подавления протестов, и институционализации демократических структур в изгнании (Chulitskaya & Bindman, 2023; Pierson-Lyzhina, 2025). Наиболее близки к предмету статьи работы о беларусском транснациональном «политическом обществе в изгнании», в которых Координационный совет, Офис Светланы Тихановской, Объединённый переходный кабинет и связанные с ними инициативы описываются через акторов, ресурсы, международное признание и конкурирующие стратегии (Kazharski & Pierson-Lyzhina, 2024).

Новейшие эмпирические исследования фиксируют углубляющийся разрыв между формальными структурами в изгнании и низовой диаспорой, но анализируют его прежде всего через то, как эти структуры воспринимаются участниками диаспорных сообществ. На материале фокус-групп, проведённых в 2025 году в Литве и Польше, Наумов показывает, что значительная часть диаспоры воспринимает Офис и Координационный совет как оторванные от повседневных проблем и недостаточно подотчётные (Navumau, 2026). Однако вне анализа остаётся то, как сами политические структуры конструируют и обосновывают притязание на представительство в собственных текстах. Кроме того, систематически неисследованным остаётся уровень публичной артикуляции участников поля: как они определяют политическую ситуацию, обозначают субъект действия, предъявляют притязание на представительство и связывают настоящее с образом будущего. В институциональной и идеологической рамке блоки оказываются почти неразличимы, вплоть до характеристики фракций как не имеющих отчётливых идеологий (Pierson-Lyzhina, 2025).

Настоящая статья исходит из того, что блоки различимы по процедуре и морфологическом по идеологическому результату на нарративном уровне. Видимое отсутствие идеологии можно уточнить с помощью морфологического подхода Майкла Фридена (Freeden, 1996). В этой рамке идеологии различаются не тем, имеют ли они набор ключевых идей, а тем, насколько развернуты и устойчивы связи между политическими понятиями. Развитые идеологии способны задавать относительно целостную интерпретацию широкого круга политических вопросов. Тонкие идеологии закрепляют значения отдельных понятий, но не образуют самостоятельной и развернутой конфигурации; поэтому для описания более широкого политического порядка они обычно соединяются с другими идеологическими словарями. Такое понимание позволяет анализировать не только явно оформленные идеологии, но и более фрагментарные способы политического различения. При таком прочтении общий демократический лексикон не отменяет различий между блоками. Одни и те же слова ( демократия, свобода, независимость, безопасность, ответственность) могут занимать в программах разное место и получать разные значения в заисимости от контекста.

Аналитическая рамка статьи объединяет несколько подходов к анализу политического текста. Нарративный анализ политики описывает, как акторы выстраивают истории с нарушенным порядком, героем и разрешением, через которые проблема становится требующей определённого действия (Bruner, 1991; Jones, Shanahan & McBeth, 2014). Смежная традиция каузальных историй показывает, что определение причины не нейтрально, поскольку одновременно конструирует ответственного и легитимирует определённое действие как реакциют (Stone, 1989). Анализ фреймов позволяет увидеть, что выделение одних аспектов ситуации в ущерб другим задаёт само её определение, причём этот отбор структурно невидим для тех, кто находится внутри фрейма (Entman, 1993). В концепции представительства как притязания речь идёт не о мандате как таковом, а о публичном заявлении права говорить от чьего-либо имени, которое формируется и предъявляется в самом акте такого говорения. (Saward, 2010) Эта концепция особенно продуктивна применительно к акторам диаспоры, у которых сами границы того, кто представляет нацию и на каком основании, становятся предметом конкуренции (Adamson & Demetriou, 2007). А неравный доступ к признанию и донорским ресурсам ослабляет обычные механизмы подтверждения мандата, так что притязание реализуется прежде всего как нарративный акт (Al-Ali, Black & Koser, 2001). Концепция дискурсивных коалиций Хайера строится вокруг понятия story-lines — устойчивых сюжетных формул, через которые разные акторы могут говорить о проблеме сходным образом, не имея общей идеологии или организационного единства (Hajer, 1995). Разделяемая story-line способна координировать или сближать позиции, оставаясь при этом совместимой с разными образами кризиса, действия и будущего.

Анализируемый корпус не следует отождествлять со всем спектром беларусских демократических позиций. За его пределами остаются организации, экспертные среды и люди в стране, не участвовавшие в выборах. Но то же обстоятельство, которое очерчивает границы корпуса, составляет его аналитическую ценность: условия создания всех девяти текстов строго одинаковы : одна процедура, один повод, одна аудитория. Этот синхронный срез представительских претензий позволяет анализировать не просто отдельные программы, а структуру поля, проступающую в расхождениях между ними.

Объект и традиция. Программы блоков рассматриваются как публичные тексты, в которых коллективные политические акторы конструируют определённую версию беларусского кризиса и необходимого действия. Объект анализа — не совокупность обещаний, а доминирующая история, через которую программа связывает нарушенный порядок, героя, антагониста, путь действия и желаемый финал. В основе этого подхода лежит тезис о том, что политические события события получают смысл через нарратив (Bruner, 1991). Нарративный анализ политики существует в двух версиях. Структуралистская количественная, собственно Narrative Policy Framework (NPF), операционализирует элементы нарратива для статистической проверки гипотез на больших корпусах (Jones & McBeth, 2010; Jones et al., 2014И. нтерпретативная традиция, восходящая к Роу и Стоун, рассматривает политические нарративы как способы придания ситуации смысла. В центре внимания оказывается не частотность отдельных мотивов, а логика истории: что считается проблемой, почему она возникла, кто может действовать и какие решения выглядят необходимыми или убедительными (Roe, 1994; Stone, 1989). Именно этот подход определяет методологию данного исследования. Из NPF заимствуется только структурный словарь нарратива (контекст, персонажи, сюжет, мораль), тогда как процедурно работа следует интерпретативной традиции. При этом четыре элемента NPF специфицированы в пять. Контекст становится нарушенным порядком: программа помещает действие не в нейтральную обстановку, а в ситуацию кризиса, требующую ответа. Персонажи разделены на героев и антагонистов. Сюжет становится путём действия и механизмом развязки: программный нарратив описывает предлагаемое действие, и его сюжет – это проект, а не хроника. Мораль становится желаемым финалом, поскольку политический вывод программы предъявляется в форме образа будущего порядка.

Вопрос о том, кто получает право действовать, составляет самостоятельный предмет анализа (Saward, 2010), и потому субъект действия не растворяется в общем перечне действующих лиц. Представляемые же намеренно вынесены за пределы персонажного ряда: отношение между героем и теми, от чьего имени он говорит, фиксируется отдельным шагом как представительская претензия, и несовпадение этих фигур само составляет предмет сопоставления. Жертвы и союзники фиксируются через две позиции: как объект захвата и как защищаемые/участники действия.

Корпус образуют предвыборные программы всех девяти блоков, участвовавших в выборах в Координационный совет четвёртого созыва, в том виде, в каком они были поданы в избирательную комиссию и опубликованы в период кампании. Анализ текстов в этой официально зарегистрированной форме фиксирует корпус в одной точке: каждая программа берётся как версия, которую блок сам предъявил для выборов, в рамках одной процедуры и одного набора условий, что и делает сравнение синхронным.

Реконструкции предшествует анализ фреймов, описывающий восприятие ситуации через четыре функции: определение проблемы, причинное объяснение, моральную оценку и предлагаемое решение (Entman, 1993). Это предварительный качественный шаг, а не количественный анализ сам по себе: устанавливается, через какую корневую рамку программа предлагает увидеть кризис и по каким текстовым маркерам эта рамка выделяется. Причинная логика анализируется через подход Деборы Стоун к каузальным историям (Stone, 1989): сложное состояние становится политической проблемой тогда, когда оно описывается как результат человеческого действия и как ситуация, в которую можно вмешаться. Поэтому в каждой программе важно не только то, что названо проблемой, но и то, как объясняется её происхождение, кому приписывается ответственность и какой тип действия предлагается. Это различение существенно: источник кризиса, непосредственный адресат критики и субъект решения могут не совпадать. Претензии на представительство рассматриваются, вслед за Соардом, как конструируемые в самом акте говорения от чьего-либо имени, а не как отражение готового мандата (Saward, 2010). Концепция дискурсивных коалиций (Hajer, 1995) используется не как самостоятельная, а как интерпретационная рамка для оценки того, выполняет ли общий словарь коалиционную работу: она позволяет отличить координацию действия, возможную поверх разных историй, от сводимости самих историй, которой такая координация не требует.

Процедура наартивного анализа. Эмери Роу описывает нарративный анализ как последовательность нескольких шагов: выявление доминирующих нарративов; выявление не-историй и контристорий; сопоставление этих историй; выработку метанарратива, который пересобирает проблему в более решаемую форму (Roe, 1994). При этом метанарратив у Роу не является простым итоговым обобщением материала. Он имеет практическую функцию: предложить новую рамку, в которой трудноразрешимая политическая или управленческая проблема становится более податливой для действия.

Настоящая статья использует эту процедуру в ограниченном смысле. Её задача не состоит в том, чтобы синтезировать программы блоков в общую историю или предложить согласующий метанарратив для беларусского демократического поля. Такой синтез сгладил бы именно те различия, которые являются предметом анализа. Поэтому исследование обращается прежде всего к диагностической части процедуры Роу: реконструирует конкурирующие истории, выявляет контристории и сопоставляет их между собой. Это позволяет показать, как в рамках одной электоральной процедуры расходятся способы описывать политическую ситуацию, определять субъект действия, предъявлять притязание на представительство и связывать настоящее с образом будущего.

Второй шаг процедуры Роу также выполняется эмпирически, а не только заявляется как методологическая возможность. В корпусе присутствуют не только программы, утверждающие собственную позицию, но и тексты, построенные как ответ на чужой нарратив. Так, «Наступ» и «Ваш голос» используют чужую историю как собственную завязку и формируют контристории по отношению к другим позициям внутри поля. Их включение позволяет анализировать не только набор самостоятельных программ, но и отношения полемики между ними.

Таким образом, исследование не отказывается от процедуры Роу, но использует её не в полном прескриптивном объёме. Оно не выстраивает метанарратив, поскольку не ставит задачу пересобрать беларусское демократическое поле в единую рамку действия. Его цель иная: выявить структуру нарративных различий и показать, как общий демократический словарь распадается на конкурирующие истории о кризисе, действии, представительстве и будущем.

Фрейма и нарратив. В большинстве программ одновременно присутствует несколько рамок, и из одного текста можно реконструировать несколько разных историй. Фрейм-анализ обеспечивает проверяемость выбора: прежде чем разворачивать историю, необходимо по критериям доминирования и текстовым маркерам установить, какая рамка является корневой.

Критерии доминирования. У Роу доминирующие нарративы обычно организуют общее поле спора: они задают основные способы, через которые участники понимают проблему и спорят о возможных решениях. В настоящем исследовании это понятие используется на уровне отдельного текста. Доминирующей называется не самая влиятельная история во всём беларусском демократическом поле, а основная история, которую выстраивает конкретная программа. Поэтому девять программ дают девять доминирующих историй, конкурирующих внутри одного общего поля спора — выборов в Координационный совет и связанной с ними претензии на представительство.. Фрейм признаётся доминирующим, если через него определяется исходная причина кризиса, а не одно из его проявлений (остальные рамки подаются как следствия или частные случаи), если он организует моральную оценку и предлагаемое решение и если он закреплён устойчивыми текстовыми маркерами, повторяющимися формулами, метафорами, причинными связками. История признаётся доминирующей, если она задаёт нарушенный порядок и финал программы в целом, а не отдельного тематического блока, подчиняет себе остальные мотивы (которые функционируют как средства, а не как самостоятельные сюжеты) и проходит проверку на связность: её мысленное удаление разрушает логику программы, тогда как удаление побочных линий её не разрушает. Поскольку все три условия проверяют доминирование через границы истории и её подчиняющую силу, основную нагрузку несут четыре элемента каркаса; антагонист, содержательно различающий истории между собой, для проверки доминирования внутри одной программы избыточен. Там, где развёрнуто несколько самостоятельных тематических линий, фиксируется не единственная история, а иерархия: ведущий нарратив и подчинённые ему линии.

Процедура реконструкции (последовательно): выделение исходных фреймов программы через устойчивые смысловые маркеры (показательна «Воля», где диктатура и несвобода выводятся из внешнего контроля, так что доминирующим оказывается фрейм гибридной оккупации, а не более заметная тема диктатуры); фиксация представительской претензии (Saward, 2010); реконструкция каузальной истории (Stone, 1989); выделение структурных элементов нарратива в принятой пятичастной спецификации; определение доминирующей истории по приведённым выше критериям; проверка её устойчивости через дополнительные параметры (тип обоснования легитимности, моральная граница, адресат действия, мобилизующий регистр, институциональная конкретность); проверка различимости историй через сопоставление тематически близких программ, удостоверяющая, что совпадение темы не означает совпадения истории; и проверка отрицательными случаям. Последнее отчётливее всего в анализе программы блока коалиции «Латушка — Рух "За Свабоду"», которую можно прочитать как историю международного давления, правовой ответственности или поддержки диаспоры, но которой приписана доминирующая история различения «беларусы — не режим», поскольку именно оно задаёт нарушенный порядок и финал, тогда как остальные линии служат средствами удержания этого различения в международной повестке. Как и в случае с «Волей» на анализа фреймов, это показывает, что доминирующая конфигурация — результат проверяемого выбора между конкурирующими прочтениями, а не самоочевидная данность текста.

Оси сопоставления. После реконструкции нарративы сопоставляются по осям: главный кризис, субъект действия, путь решения, адресат действия, тип легитимности, моральная граница, мобилизующий регистр, образ будущего и институциональная конкретность. Эти оси позволяют сопоставить уже реконструированные конфигурации.

Отграничение. Политический вес блоков (организационные ресурсы, электоральные результаты, социальные базы, фактическая способность реализовать заявленное) остаётся за рамками анализа; нарративную силу нельзя читать как свидетельство реального мандата, поскольку эти измерения независимы. Это отчасти отражает свойство самого поля: там, где нет признанных выборов, неоспоримой процедуры и устойчивого основания, к которому можно апеллировать, легитимность не подтверждается, а предъявляется, и притязание реализуется прежде всего как нарративный акт (Saward, 2010). Предел метода тем самым совпадает со свойством предмета: текст молчит потому, что и вне текста мандат не зафиксирован. Качественная реконструкция оказывается поэтому не вынужденной заменой недоступных данных, а способом анализа, отвечающим устройству предмета: на уровне притязания, а не подтверждённого факта.

Перед реконструкцией отдельных историй необходимо зафиксировать «входную рамку» каждой программ,те. способ первичного описания политической ситуации, через который программа предлагает увидеть кризис и определить, что в нём требует действия. Программы многослойны: в каждой сосуществует несколько рамок, поэтому необходимы проверяемые основания для выбора основной. Это позволило избежать произвольности при реконстуркции нарратива.

Вслед за Энтманом фрейм понимается здесь как способ отобрать и сделать значимыми определённые аспекты политической ситуации: что считается проблемой, какие причины выдвигаются на первый план, какая моральная оценка задаётся и какое решение представляется необходимым (Entman, 1993). Поэтому доминирующий фрейм программы может быть заякорен в любой из этих функций. Нарратив, напротив, всегда разворачивается от нарушенного порядка: она должна показать, что именно было повреждено, кто или что вызвало нарушение, кто способен действовать и какой порядок должен быть восстановлен или создан.

В одних фрейм и нарратив совпадают, а в других расходятся, и эта дистанция сама по себе информативна. Там, где доминирующий фрейм задаётся через определение проблемы («система заложничества», «угроза исчезновения сообщества», «кризис представительства», «стратегическая инерция»), фрейм и нарушенный порядок почти совпадают. Там, где фрейм заякорен в причине («гибридная оккупация»), в решении («подготовка правил», «государство для человека», «восстановление закона») или в моральной оценке («беларусы — не режим»), реконструкция требует дополнительного шага: развернуть причину в порождённый ею кризис, восстановить нарушение, на которое отвечает предлагаемый порядок, или выявить захват, против которого выстраивается моральное различение.

Это различие показывает, из какой точки программа вводит в политическую ситуацию. Одни программы начинают с самого нарушения и прямо называют кризис, требующий действия. Другие вводят ситуацию через его причину, уже предложенное решение или через моральное различение. Исходный фрейм показывает, что программа выдвигает на первый план, а нарративная реконструкция показывает, какая история из этого разворачивается.

Далее фреймы соотносятся с последующими историями следующим образом: «угроза исчезновения сообщества» ведёт к истории удержания связи под давлением; «система заложничества» — к истории обращения пережитого риска в действие; «гибридная оккупация» — к истории деоккупации; «кризис представительства» — к истории контроля и подотчётности. В таблице ниже фреймы представлены как входы в нарративную реконструкцию. Порядок программ соответствует порядку, в котором истории разбираются в следующем разделе.

Ниже представлены девять аналитических реконструкций того, как доминирующий фрейм каждой программы разворачивается в историю. Эти реконструкции не сводятся в несколько обобщённых нарративов, как обычно предполагает нарративный анализ. Программы пользуются единым демократическим словарём и местами сходятся по отдельным темам, но за совпадением слов стоят разные конфигурации (кто говорит, откуда говорит, к кому обращается, что считается исходной проблемой, где проходит граница допустимого действия и каким видится финал)\

Порядок изложения следует тому, как в реконструированных нарративах соотносятся действие и порядок, к которому оно направлено. Сначала рассматриваются истории, где действие понимается как удержание сообщества, субъектности и суверенитета под давлением («Хватит бояться!», «Беларусы дзеяння», «Воля»). Затем идут истории, где действие направлено на выстраивание определённого порядка: правил перехода, условий нормальной жизни, силовой инфраструктуры, внешнего представительства или проверяемого результата (ОГП, «Еўрапейскі выбар», ОД «Закон и Правопорядок», коалиция «Латушка — Рух “За Свабоду”», «Наступ»). Завершает раздел «Ваш голос» — история, в которой объектом проверки становится само представительство. Каждая история реконструируется по пятичастному каркасу, описанному в методологическом разделе. В основном тексте показаны логика, голос и временное движение каждого нарратива. Сразу после каждой истории приводится матрица, фиксирующая каркас реконструкции, который делает возможным сопоставление нарративов.

«Хватит бояться»

Однажды беларусы уже показали, что они есть как политическое сообщество, и режим ответил так, чтобы этого больше не повторилось: тюрьмами, изгнанием, страхом, разорванными связями. Но прямое насилие — не единственная угроза. Люди могут привыкнуть к насилию, режим может постепенно вернуться в пространство международных договорённостей, политзаключённые — стать предметом торга, а связь с теми, кто остаётся в стране, — ослабнуть. И всё же сообщество не уходит и не забывает: даже в страхе можно оставаться вместе, не дожидаясь дня, когда бояться будет нечего. Перестать бояться не значит дождаться ситуации безопасности; это значит не отступить уже сейчас. Решимость выстоять столько, сколько нужно, и сохранить себя — вот что однажды вернёт страну.

«Беларусы дзеяння»

Режим сделал из Беларуси страну заложников. Одних он держит в тюрьмах, других пугает угрозами семьям, третьих заставляет молчать через давление на работу и бизнес. Даже возвращение домой стало опасным. Но есть люди, которые прошли через тюрьмы, подполье, волонтёрство, войну и потери и знают, как эта система устроена изнутри. Опыт не делает их выше других , но обязывает действовать. В Координационный совет они идут, чтобы действовать через него: добиваться результата, а не изображать представительство. Иначе беларусы так и останутся заложниками, а они хотят, снова распоряжаться собой как свободные люди.

«Воля»

В страну пришли российские войска. Беларусь оказалась под внешним контролем. Москва разместила здесь войска и ядерное оружие, втянула страну в войну и забрала у неё право самой решать свою судьбу. Диктатура внутри держится не сама по себе, это власть, поставленная и удерживаемая чужой силой. Поэтому со своей несвободой нельзя покончить, пока страна занята чужими войсками, и свобода начинается с деоккупации, добиваться которой придётся силой. Поэтому беларусы собирают своё освободительное войско, чтобы вернуть страну её гражданам и вернуть им право самим решать, как жить. Освобождённая Беларусь не ищет нового хозяина: выйдя из-под чужой силы, она встаёт рядом со свободными соседями — на своём языке, со своей культурой, в Европе и в союзе народов между Балтийским и Чёрным морями.

Объединенная гражданская платформа (ОГП)

Диктатура уничтожила правила, на которых держится страна: суд сделала своим инструментом, выборы — декорацией, парламент — пустой формой, а собственность и права превратила в то, что отнимают по приказу. Рано или поздно она падёт , но это может стать не освобождением, а самым опасным моментом. Когда старый порядок рухнет, на его месте может не оказаться никакого, и тогда свобода утечёт сквозь пальцы. Власть снова заберёт тот, кто сильнее, а не тот, кого выберут. Чтобы этого не случилось, лидеры, политики и активисты ОГП берутся за работу, которую другие откладывают на потом: пишут правила для нового государства заранее, пока диктатура ещё стоит. Тогда в период перемен страна войдёт с ясными правилами, а не с пустыми надеждами, и свобода удержится.

«Европейский выбор»

В Беларуси достойная работа, защита закона, образование, уверенность в завтрашнем дне — всё то, что в соседних странах разумеется само собой как норма, стало привилегией, которую власть раздаёт за лояльность или произвольно отнимает. Человек остался один на один с государством. Но так быть не должно. И это не мечта. Рядом, в Европе, государство для человека давно работает. Перенести этот опыт домой берётся команда профессионалов: экономистов, аналитиков, управленцев, знающих и беларусские реалии, и европейские правила, и не боящихся ответственности. Тогда то, что сегодня достаётся избранным, станет просто жизнью: работа, на которую можно прожить, закон, который защищает, возможности, не зависящие от лояльности. Норма — и ничего больше.

ОД «Закон и Правопорядок»

Государство обернуло свою силу против тех, кого она должна защищать. Полиция, спецслужбы, суды и прокуратура — всё, что создавалось для охраны людей, стало машиной страха и политического контроля; закон больше не сдерживает насилие, а оправдывает его. Каратели и честные офицеры носили однаковую форму, давали одну присягу, но присяга народу и служба режиму перестали означать одно и то же, и людям в погонах пришлось выбирать. Те, кто выбрал присягу, знают эту машину изнутри и потому знают, как её разобрать. Не ради мести: мести здесь не ищут, требуют справедливости. Виновные ответят перед судом, оболганные и уволенные вернут себе честное имя, а сила ( полиция, армия, спецслужбы) вернётся туда, где ей положено быть: под закон и под контроль общества. Без этого республики не будет: сила либо подчиняется праву, либо права нет.

Коалиция Латушка — Рух «За Свабоду»

Режим присвоил себе право говорить от имени Беларуси: оправдывать войну и зависимость от Москвы. И чем дольше это длится, тем прочнее мир привыкает не различать Беларусь и Лукашенко, беларусов и режим. Если привычка закрепится, страна исчезнет из мировой политики, останется придаток диктатуры и «русского мира». Поэтому главная работа ведётся там, где это отождествление складывается: в парламентах, правительствах и международных институтах. Туда идут те, у кого есть доступ, команда и годы накопленных связей. В каждом кабинете они удерживают одно различение: беларусы — не режим. Наказание виновных, давление на систему, поддержка тех, кого она преследует, всё подчинено этой линии. Пусть ответственность ляжет на режим, а голос останется за обществом. Чтобы о Беларуси никогда не решали без беларусов и чтобы однажды страну в мире снова представлял не узурпатор, а само беларусское общество.

«Наступ»

Пять лет демократическая политика повторяет одно и то же: ещё санкции, ещё резолюции, ещё институты в изгнании. Мир за это время изменился, война перегрузила западную повестку, беларусский вопрос ушёл с первых полос, давление на режим достигло потолка, а репрессии не ослабли, а зависимость от Москвы только выросла. Стратегия же осталась прежней, и повторение стало ритуалом: жесты совершаются, результата нет, а цену платят люди в тюрьмах и те, кто не может вернуться домой. Беларусы, уставшие жить в вечной эмиграции, оценивают политику только по проверямому резульат. том. Освобождённый человек, сниженные репрессии, шаг к переходу — вот что считается результатом; всё остальное — символы. Поэтому санкции для них не знак верности, а инструмент торга: каждое ужесточение и каждое смягчение должно покупать что-то конкретное: людей на свободе, допуск наблюдателей, изменение правил. С режимом, который понимает только комбинацию давления, стимулов и переговоров, придётся говорить, не признавая его, но вытаскивая людей. Это неудобная политика, она требует называть цену и проверять результат. Но это нужно для того, чтобы беларусы и беларуски снова могли жить у себя дома.

«Ваш голос»

Политические институты в эмиграции давно говорят от имени беларусов: есть структуры, есть заявления, есть бюджеты. Нет только одного: ощущения, что всё это меняет чью-то жизнь. Беларусы в эмиграции не знают, кто и как принимает решения от их имени, куда уходят деньги и почему именно эти люди их представляют; помощь, когда она нужна, приходит не от политических институтов. Представительство превратилось в форму без отношения, а представительство, которое ни перед кем не отчитывается, есть имитация, как бы оно ни называлось. Вернуть его себе могут только сами беларусы как сообщество, которое решает, проверяет и спрашивает. А тем, кто хочет их представлять, остаётся одна роль, и она звучит как обещание: «вы решаете — мы исполняем». Приоритеты задают не делегаты, а те, кто за ними стоит; каждый расход, каждый шаг на виду. И у этой проверки есть срок: девяносто девять дней. Если за это время КС не докажет, что нужен людям, его честнее распустить, чем содержать ради видимости. Потому что представлять, значи,т быть подотчётным.

Союзники, жертвы и представляемые

Помимо пяти элементов каркаса, во всех девяти историях повторяются ещё три фигуры :союзники, жертвы и представляемые. То, как ведёт себя каждая из них, само по себе показательно. Союзники (Украина, международные партнёры, демократические соседи) везде встроены в путь действия как инструмент или условие развязки, но не как самостоятельные действующие лица. Жертвы (политзаключённые, семьи под угрозой, преследуемые) распределены между двумя позициями: в описании препятствия через них показан механизм «захвата», а в пути действия они становятся защищаемыми/освобождаемыми. Представляемые же ведут себя по-разному. В части историй они совпадают с героем: сообщество сопротивления у «Хватит бояться!» само есть тот, кого оно представляет; у «Беларусаў дзеяння» герой выделен из представляемых опытом, но возвращён в них обязательством. В других историях возникает дистанция: профессиональная команда говорит от имени людей, чья повседневность должна стать нормой; коалиция с международным доступом — от имени общества. У «Вашего голоса» отношение перевёрнуто: представляемые занимают позицию героя, а те, кто хочет представлять, сведены к исполнителям. Герой истории и представляемые не всегда совпадают. В одних программах субъект действия одновременно является теми, от чьего имени выдвигается притязание на представительство; в других между ними возникает дистанция или инверсия.

Реконструкции обнаруживают и неравноположенность историй внутри корпуса. Только две из них функционируют как контристории в смысле Роу. «Наступ» построен против доминирующей стратегии демократических сил, «Ваш голос» — против доминирующего нарратива самого поля о представительстве. Обе направлены не против общего противника, а против нарративов самого поля, и критерий здесь конститутивный: контристория не просто конфликтует с другими историями (на тех или иных линиях расходятся все девять), а строится из чужого нарратива как из собственной завязки и без него не существует. Если убрать из завязки «Наступа» прежнюю стратегию, история разрушится. Нарушенный порядок «Вашего голоса» и есть нарратив поля о представительстве, обернувшийся имитацией. Присутствие контристорий означает, что корпус содержит оба множества, которых требует процедура Роу: истории, утверждающие позицию, и истории, построенные из чужого нарратива как из завязки.

Остальные семь историй также обращены против режима, внешнего контроля или разрушенного порядка, но это сходство не приводит к укрупнению нарративов. Общий объект отрицания не превращает их в части одной истории. Они конкурируют между собой не как последовательные этапы общего движения, а как разные ответы на одну политическую ситуацию. Ни одна из них не является условием, продолжением или завершением другой: каждая задаёт собственную завязку, собственный субъект действия и собственный образ желаемого порядка.

Общие слова и разные сюжеты

Все девять программ пользуются общим демократическим словарём и на этом уровне возникает впечатление широкого консенсуса. Однако в одном сюжете освобождение политзаключённых, например, задаёт предел допустимого компромисса, в другом становится критерием результата; право в одном ограничивает силу, во втором заранее готовит переход, в третьем входит в повседневную норму «государства для человека». Это делает привычные бинарные деления неточными. Программы трудно устойчиво разделить на «радикальные» и «умеренные», «национальные» и «проевропейские», поскольку каждая история по-своему связывает нарушенный порядок, героя, антагониста, путь действия и желаемый финал. Поэтому дальнейшее сопоставление строится не вокруг заранее заданных политических ярлыков, а вокруг того, как в программах распределяются элементы нарративной конструкции. Сравнение сосредоточено на тех элементах, которые определяют различия между нарративами: кто действует и на каком основании, какое препятствие должно быть преодолено, где проводится моральная граница, как устроено политическое время и какой регистр мобилизации задаёт история.

. Главный кризис уже зафиксирован на уровне фреймов и нарушенного порядка историй, поэтому далее он выступает не отдельной линией сравнения, а исходной точкой реконструкции. Субъект действия и тип легитимности рассматриваются вместе: в этом корпусе вопрос о том, кто действует, сразу переходит в вопрос об основании права действовать. Путь решения раскрывается через устройство препятствия, поскольку именно препятствие задаёт, какой ответ выглядит необходимым и достаточным. Моральная граница и политическое время требуют отдельного разбора; при этом время включает в себя и образ будущего с его институциональной конкретностью. Завершает сравнение мобилизующий регистр: он рассматривается не как самостоятельная ось, а в связи с политической работой историй и напряжениями, которые каждая из них оставляет неразрешёнными.

Кто действует и от чьего имени

Все истории говорят о беларусах или от имени беларусов, но фигура политического субъекта устроена в них по-разному, вплоть до того, что в части историй беларусы вообще не оказываются субъектом. В одних они действуют сами: как сообщество, сохраняющее себя под давлением («Хватит бояться!»), как люди действия, обращающие пережитый риск в ответственность («Беларусы дзеяння»), как политическая нация, освобождающая страну («Воля»), или как сообщество, контролирующее своих представителей («Ваш голос»). В других беларусы предстают скорее объектом заботы и защиты: как люди, чьи повседневные проблемы должно решить государство для человека («Еўрапейскі выбар»), как пострадавшие, которых должен защитить восстановленный закон (ОД «Закон и Правопорядок»), как общество, чей голос удерживают в международной политике (коалиция), как страна, для которой готовят правила перехода (ОГП), или как люди в тюрьмах и в эмиграции, ради которых ведётся торг («Наступ»). Чем шире употребляется слово «беларусы», тем менее очевидно, кто именно действует и чьё положение становится центральным. Каждая история тем самым решает двойную задачу: выбирает точку, из которой ведётся речь, и распределяет роли ( кто будет действовать, а кто станет адресатом заботы).

Граница между субъектностью и положением адресата проходит не только между историями, но и внутри них. «Ваш голос» делает субъектность беларусов программным обещанием, а не наличным состоянием: контролирующее сообщество ещё предстоит создать, и история говорит от имени субъекта, которого сама же должна произвести. «Наступ» проводит границу ещё резче: его герой принадлежит к беларусам, а финал сформулирован от их имени, но люди в тюрьмах, ради которых ведётся торг, в самом торге не участвуют. Отчасти это задано самим состоянием заложника: тот, кто стал объектом сделки, не может быть её стороной. Однако состояние заложника не предрешает всего: остаётся вопрос, какой вес имеет воля самих заключённых ( переданное несогласие, отказ от освобождения на предлагаемых условиях, голос семей при формировании пакетов). Об этом история молчит и превращает вынужденное в выбранное. Программа, построенная на критике бесплодных жестов ради реальных людей, воспроизводит ту самую конфигурацию, против которой направлен лозунг поля «ничего о Беларуси без беларусов».

Это распределение по-разному соотносит героя истории с теми, от чьего имени она рассказана: совпадение («Хватит бояться!»), совпадение, удержанное оговоркой («Беларусы дзеяння»), дистанция («Еўрапейскі выбар»; коалиция) и инверсия («Ваш голос»). Совпадение, дистанция и инверсия — разные ответы на вопрос, где находится источник политической воли: внутри представляемых, рядом с ними или над ними. И зазор между героем и представляемыми переводит вопрос «кто действует?» сразу в вопрос «на каком основании?». Право действовать выводится по-разному: из стойкости и связи с сообществом («Хватит бояться!»), из пережитого риска, обращённого в обязательство («Беларусы дзеяння»), из хранимой правовой и парламентской традиции (ОГП), из профессиональной компетентности («Еўрапейскі выбар»), из знания силовой системы изнутри (ОД «Закон и Правопорядок»), из международного доступа и накопленных связей (коалиция), из способности добиваться проверяемого результата («Наступ») или из готовности быть подотчётными («Ваш голос»). Особняком стоит «Воля». Свое право действовать блок выводит не из свойств субъекта, а из положения страны, оккупация лагитимизирует сопротивление. Но ни одно из этих оснований не самодостаточно как источник легитимности: пережитое насилие не заменяет процедуру подотчётности, компетентность не равна мандату, международный доступ не исчерпывает связи с обществом. Борьба за представительство проходит поэтому между разными способами обоснования права говорить.

Что считается главным препятствием

Все программы направлены против режима, репрессий и российской зависимости. Но нарратив должен ещё определить, каким образом противник блокирует действие: антагонист каркаса (под антагонистаом здесь понимается не индивид, а способ, которым действие оказывается заблокированным. В одних нарративах препятствие — разрыв политического сообщества («Хватит бояться!»): страх, усталость, изгнание, тюрьмы и нормализация насилия угрожают самой связи, которая удерживает беларусов вместе, и ответом становится удержание. В других — захват субъектности, и внутри этого типа важно различие уровней.У «Беларусаў дзеяння» захвачены сами люди (превращены в инструмент контроля друг над другом), у «Воли» захвачен выбор страны, у коалиции — голос, у «Вашего голоса» — представительство (и в этом смысле неподотчётность институтов есть для данной истории форма того же захвата). Общность типа не отменяет различия уровней, поскольку во всех четырёх случаях ответ направлен на возвращение. Третья группа видит препятствие в разрушении порядка (ОГП, ОД «Закон и Правопорядок», «Еўрапейскі выбар»): закон, суд, выборы, силовые структуры, собственность и услуги перестали работать как предсказуемые правила, и потому ответ понимается как подготовка и восстановление. Наконец, препятствие видится как неэффективность самой демократической политики («Наступ», к которому примыкает «Ваш голос», чья критика вырастает из захвата представительства): проблема в повторении привычных действий, не дающих проверяемого результата. Препятствие, расположено частично внутри демократического лагеря: антагонист раздваивается на режим и собственную инерцию поля.

. Режим, репрессии и российская зависимость образуют общий фон, но каждая история по-своему уточняет, что именно заблокировано.Следовательно, различаются ответы: удержание, возвращение способности действовать, подготовка и восстановление, пересмотр стратегии. Истории, соседствующие по типу блокировки, оказываются несводимыми по другим линиям: общность диагноза не означает общности истории. Типы препятствия соотносятся с тем, какая функция фрейма выдвинута на первый план. Особенно хорошо это видно в историях, где исходный фрейм задан через решение, а не через описание проблемы. «Подготовка правил», «государство для человека» и «восстановление закона» сразу называют желаемый ответ и тем самым предполагают определённый тип нарушения: порядок сломан, правила отсутствуют или не работают, государство устроено неправильно, закон вытеснен произволом. Поэтому все три истории оказываются в группе разрушенного порядка. В них препятствие мыслится не как страх, инерция или нехватка субъектности, а как повреждённая институциональная и нормативная структура, которую нужно восстановить или построить заново.

На кого обращено действие

Истории различаются не только тем, что заблокировано, но и тем, на кого направлено действие, снимающее блокировку. Адресат действия (тот, кого оно должно изменить, принудить, убедить или создать) не совпадает ни с антагонистом, ни с представляемыми и, в отличие от них, не образует отдельной позиции каркаса. Адресат не выводится из препятствия: одна и та же блокировка может сниматься через разных акторов. «Беларусы дзеяння» и «Воля» при общем захвате субъектности обращают действие в противоположные стороны : первый внутрь собственного поля, вторая на противника. «Ваш голос» мог бы адресовать кризис представительства режиму, разрушившему его условия, но адресует его собственным институтам поля. Сцена действия, в свою очередь, производна от адресата и пути и самостоятельной линии не образует.

Часть историй адресует действие самому полю демократических сил. «Беларусы дзеяння» требуют, чтобы КС превратил представительство во влияние. «Ваш голос» обращён к тем же институтам в другой модальности: не заставить работать, а призвать к ответу. Две истории, адресатом которых является режим, расходятся сильнее, чем любая другая пара корпуса У у «Воли» режим и стоящая за ним внешняя сила — адресат принуждающий (с ним не говорят, его вытесняют), у «Наступа» режим — контрагент (сторона сделки, с которой говорят, не признавая её, и каждое обращение имеет цену).

Принуждение и торг исключают друг друга не как средства, а как способы определения противника. Если противника нужно принудить, он описывается как сила, не способная к добросовестному соглашению и реагирующая только на давление. Если с ним возможен торг, он уже мыслится как актор, способный признавать цену уступок, вступать в обмен и соблюдать хотя бы минимальные условия сделки. Поэтому различие между принуждением и торгом связано не только с тактикой, но и с тем, какой тип политического противника конструирует программа.

Особый случай — ОД «Закон и Правопорядок»: это единственная история, адресующая действие внутрь аппарата противника, к людям в форме, которые могут выбрать присягу народу. Она проводит линию фронта сквозь сам режим, а не между демократическим полем и режимом. Иначе устроена история коалиции «Латушка — Рух “За Свабоду”»: она адресуется третьим сторонам — правительствам, парламентам, международным институтам. Политика через посредника здесь не слабость, а сама конструкция действия: различение «беларусы — не режим» имеет смысл прежде всего в глазах тех, кто мог бы их отождествить. Остальные истории по-разному обращаются к людям и сообществу: «Хватит бояться!» — к своим и вторым контуром к миру; «Еўрапейскі выбар» — к беларусам как получателям нормы, где действие направлено на людей, но не требует от них действия; ОГП — к ещё не наступившему моменту. Действие, обращённое к будущему времени, оказывается самым необычным адресатом корпуса.

Расхождение по адресату перекрещивается с остальными линиями, не повторяя их: истории с общим адресатом расходятся по границе допустимого, истории, соседствующие по препятствию, бьют в разные точки.

Где проходит граница допустимого действия

Все программы говорят о давлении на режим, освобождении политзаключённых и защите беларусов, но по-разному определяют предел, после которого действие теряет легитимность. Граница допустимого — это не список отвергаемых средств, а точка, в которой история запрещает что-то своему герою.

Самая острая граница проходит в отношении контакта с режимом. У «Хватит бояться!» предел задан отказом от нормализации насилия: режим не может стать обычным участником политики, а люди — материалом для обмена. У «Наступа» та же проблема разворачивается иначе: недопустимой становится стратегия, при которой политзаключённые остаются в тюрьмах ради сохранения правильной, но бесплодной позиции. Один нарратив ограничивает действие моральным запретом, другой — требованием проверяемого результата. Одно и то же действие ( переговоры об освобождении людей) оказывается по разные стороны двух границ. Та же логика проявляется в отношении силы: у «Воли» её допустимость задана задачей освобождения страны, у ОД «Закон и Правопорядок» — её подчинением закону и гражданскому контролю, причём предел проведён внутри собственного лагеря («мы не ищем мести, мы требуем справедливости» — запрет, обращённый к своим). В вопросе представительства граница смещается к праву говорить от имени других: между представительством как доступом к политическим площадкам (Коалиция) и представительством как контролем со стороны представляемых («Ваш голос»).

Не везде граница проведена одинаково отчётливо, и сама эта неравномерность различает истории. У ОГП предел проходит по способу установления правил, подготовленных заранее и открытых обсуждению против продиктованных в момент перехода тем, кто окажется сильнее. Её собственная работа подходит вплотную к этой границе, поскольку подготовка правил для всех всегда рискует подменить собой общее участие в их определении. У «Еўрапейскага выбару» граница не тематизирована вовсе — это единственная история корпуса, в которой предел положен противнику, но не собственному действию героя: перенос готовой нормы не имеет стороны, которую следовало бы ограничивать, и герой решает за людей, какой будет их норма. Отсутствие самоограничения оставляет непроведённой границу, которую ОГП по крайней мере видит. У «Беларусаў дзеяння» граница проведена не вовне, а внутри собственного основания: пережитый опыт «не даёт моральной вышэйшасці» — редкий случай самоограничения, направленного на источник собственной легитимности.

Спор между историями идёт, таким образом, не о средствах как таковых (переговоры, санкции, сила, адвокация, реформа), а о критерии их допустимости: действие может быть оправдано моральной границей, проверяемым результатом, задачей освобождения, правовым контролем или подотчётностью. Привычная оппозиция «ценности — прагматизм» здесь недостаточна. Она предполагает, что одни истории защищают принципы, а другие ориентированы на результат, тогда как в этом корпусе и моральный запрет, и требование результата, и правовой контроль, и подотчётность выступают как конкурирующие ценностные основания. Поле разделено не на принципиальных и прагматиков, а по тому, какое основание признаётся оправдывающим, и по тому, обращён ли запрет только к противнику или и к самому себе.

Будущее и политическое время

Все программы ориентированы на будущее демократической Беларуси, но это будущее не одинаково близко, не одинаково подробно описано и не одинаково связано с сегодняшними действиями. В одних историях оно отложено: сначала нужно выстоять и сохранить связь («Хватит бояться!»), вернуть субъектность («Беларусы дзеяння») или освободить страну («Воля»). В других оно описано как порядок, который нужно готовить заранее: правила, суд и выборы (ОГП), социальная защита, образование и доступные услуги («Еўрапейскі выбар»), закон и контроль над силой (ОД «Закон и Правопорядок»). В третьих будущее сжимается до проверяемого результата: освобождены ли люди, изменились ли условия возвращения («Наступ»), доказал ли институт свою полезность за отведённый срок («Ваш голос»). Особняком стоит коалиция «Латушка — Рух “За Свабоду”». Её будущее («демократическая независимая Беларусь») отнесено за горизонт нынешней работы, а время самой истории заполнено удержанием различения общества и режима, которое не приближает финал, но не даёт ему стать невозможным.

Это различие задаёт критерий оценки действия: история длительного сопротивления не может оцениваться по немедленному результату (её задача — сохранить возможность будущего действия), тогда как история управляемого перехода требует измеримых шагов, иначе теряет собственное основание. С темпом связана институциональная конкретность будущего. И здесь корпус обнаруживает закономерность: будущее описано тем детальнее, чем дальше его определение отстоит от самих представляемых. Самые развёрнутые образы будущего — у историй, где порядок готовят или переносят для людей (ОГП, «Еўрапейскі выбар», ОД «Закон и Правопорядок»). Самые скупые — у историй, где будущее должны определить сами беларусы («Ваш голос» подробен в процедурах контроля, но почти молчит о содержании будущего порядка, потому что это содержание и есть предмет тех самых решений, которые «вы решаете»). Подробность, таким образом, не признак зрелости программы, а след распределения ролей: детальный порядок и открытая процедура его определения в корпусе почти не встречаются вместе.

Иными словами, различаются не только образы будущего, но и допустимый темп политики. Эти темпы нельзя свести к единой шкале эффективности: то, что в одной истории читается как терпение и стойкость, в другой выглядит инерцией. Взаимные упрёки в «соглашательстве» и «бесплодности» с этой точки зрения не столько моральные диагнозы, сколько столкновение несовместимых временных режимов: стороны измеряют одно и то же действие разными часами. Отсюда один из главных разрывов между историями: они по-разному отвечают на вопрос, когда политика должна доказать свою состоятельность: сразу (через освобождённых людей, сервисы, отчётность), до перехода (через подготовку правил), после освобождения страны или в длительном времени сопротивления. В каждой истории будущее не просто завершает сюжет, а задаёт временной режим действия в настоящем.

Работа нарратива — это функция, которую история выполняет внутри политического поля: что она делает видимым, какое действие оправдывает, кому приписывает право говорить и действовать, какую границу допустимого проводит и какой образ будущего удерживает. В условиях неопределённости и конфликта такая история стабилизирует основания действия, поскольку задаёт, что считать главным кризисом, какие причинные связи признавать значимыми, какой риск является первичным, чьё действие необходимо и по каким признакам оценивать результат.

Эта функция выполняется через определённый мобилизующий регистр, аффективно-риторический режиме, через который история превращает диагноз кризиса в импульс к действию. Регистр показывает, какой энергией программа связывает кризис, субъекта и финал. Регистр объясняет, почему внутри каждой истории одно действие выглядит необходимым, другое — недостаточным, а третье — недопустимым: стойкость оправдывает удержание сообщества, усталость требует результата, разочарование ведёт к контролю, возмущение — к справедливости, надежда — к образу нормальной жизни. В этом смысле регистр является частью нарративной логики, через которую реализуется политическая функция истории.

В таблице ниже сведены три параметра: как история мобилизует, какую функцию выполняет и какое напряжение оставляет неразрешённым.

Мобилизующая энергия распределена в корпусе неравномерно. В одних случаях регистр несёт выраженный аффективный заряд: страх исчезновения, возмущение произволом, разочарование в институтах, усталость от бесплодной стратегии. В других он ближе к риторической стратегии, чем к чувству: настойчивое различение общества и режима у коалиции или надежда на нормальную жизнь у «Еўрапейскага выбару» описывают не столько эмоцию, сколько способ удерживать внимание на определённой рамке. Дистанция между фреймом и нарушенным порядком, зафиксированная при выделении фреймов, возвращается здесь как различие в способе мобилизации: чем дальше фрейм программы отстоит от самого нарушения, тем меньше её регистр опирается на аффект. Поэтому регистр фиксируется как неравномерно выраженный параметр, а не как обязательная эмоциональная окраска каждой истории.

От двух слоёв анализа к свойству поля Проведённый анализ показывает, что различия между программами возникают не только в содержании заявленных целей, но и в самой логике построенияполитического нарратвиа. Уже на уровне фреймов программы по-разному называют кризис и по-разному задают точку входа в него. В четырёх случаях кризис фиксируется через само определение проблемы; в остальных — через его причину, готовое решение или моральное различение. Поэтому фрейм и нарушенный порядок совпадают не во всех программах: там, где фрейм задан не через само нарушение, нарушенный порядок приходится реконструировать отдельно. Эта дистанция показывает, откуда история берёт мобилизующую силу: из самого кризиса, его причины, предложенного ответа или моральной границы. Она осталась бы невидимой, если бы анализ ограничился только фреймами или только историями. В сопоставлении дистанция проявилась дважды. Во-первых, все истории с фреймами, заданными через решение, попали в группу разрушенного порядка. Во-вторых, по той же линии различаются мобилизующие регистры: в одних историях они несут выраженный аффективный заряд, в других работают скорее как способ удерживать внимание на исходной рамке. То, что начиналось как техническое различение двух слоёв анализа, оказалось свойством самого поля.

Почему истории не укрупняются

Нарративная реконструкция показала, как фреймы превращаются в нарративы политического действия. Каждая история по-своему связывает нарушенный порядок, героя, антагониста, путь действия и финал. Программы не собираются в несколько устойчивых метанарративов, потому что группировки историй по разным линиям сопоставления не совпадают друг с другом. Истории, имеющие общий тип препятствия, расходятся по основанию права действовать: «Беларусы дзеяння» и «Воля» сходятся в теме захваченной субъектности, но разворачивают действие в противоположных направлениях. Истории, обращённые к одному адресату, оказываются несовместимы по границе допустимого: «Воля» и «Наступ» обе адресуют действие режиму, но то, что для одной является единственным языком, для другой становится табу. Истории, совпадающие по политическому времени, расходятся по типу препятствия. Группы, возникающие по одной линии сравнения, распадаются при переходе к другой. Именно это не позволяет свести девять историй к нескольким «большим нарративам».

Предел дискурсивных коалиций

То же относится и к дискурсивным коалициям. Корпус позволяет увидеть их возможные контуры. Там, где несколько блоков используют одну и ту же сюжетную формулу, между ними можно увидеть контуры потенциальной дискурсивной коалиции. Речь не о готовом организационном союзе и не о согласованной стратегии, а о минимальном общем языке, через который разные истории могут временно сближаться. Так, различение «беларусы — не режим» выходит далеко за пределы той программы, где оно становится центральной рамкой; требование проверяемого результата сближает «Наступ» и «Ваш голос»; поддержка Украины и подготовка правил будущего порядка также могут выступать формулами, вокруг которых разные блоки оказываются совместимыми.

Однако общая формула, как показал анализ, не означает сводимости историй друг к другу. Самая широкая формула корпуса ( освобождение политзаключённых) одновременно оказывается самой расщеплённой: в одних историях она защищена моральным запретом на торг, в других торг становится путём к её реализации.

Корпус также не позволяет сделать вывод о том, существуют ли дискурсивные коалиции фактически. Для этого нужен материал другого типа: циркуляция формул в публичной коммуникации блоков, следы практической координации, совместные заявления и голосования внутри нового созыва КС. Соотнесение реконструированной здесь структуры с организационными ресурсами, реальным весом акторов и фактической координацией требует других данных и составляет отдельную задачу.

Что всё же можно установить

Если по этому корпусу нельзя судить о фактических коалициях, то различия в логике политического действия можно установить достаточно точно. Как отмечалось выше, под логикой политического действия понимается то, как каждая история связывает представляемых, действующего актора, препятствие, адресата действия, границу допустимого и время, в котором действие должно доказать свою состоятельность.

Слово «беларусы» в разных нарративах обозначает разные группы представляемых: сообщество сопротивления, людей под давлением режима, политическую нацию, адресатов внешней защиты или будущих граждан перехода. При этом в большинстве историй беларусы оказываются не главным субъектом действия, а теми, ради кого действует другой актор и кому адресованы забота, защита или будущий порядок.

Препятствие устроено по-разному: разрыв связи, захват субъектности, разрушение порядка, стратегическая инерция. Действие обращено к разным адресатам: к собственным структурам поля, к режиму как объекту принуждения или стороне сделки, внутрь его аппарата, к третьим сторонам, к людям или к ещё не наступившему моменту перехода.

Граница допустимого определяется не средствами как таковыми, а критерием, который их оправдывает, и тем, кому адресован запрет ,только противнику или также самим себе. Политическое время историй несовместимо: оно варьируется от длительного сопротивления до короткой проверки полезности.

Четыре оси

Не все выявленные различия имеют одинаковый статус. Одни показывают разнообразие способов описывать ситуацию, но не делают позиции несовместимыми: разные диагнозы препятствия могут сосуществовать внутри общего поля действия, а разные адресаты действия могут распределяться между программами без прямого взаимоисключения. Другие различия задают предел совместимости, так как определяют, какое основание права действовать признаётся легитимным, какое действие считается допустимым, в каком времени политика должна доказать результат и кто участвует в определении будущего. Именно такие различия образуют оси напряжения — линии разделения, вдоль которых позиции не дополняют, а исключают друг друга.

Основания легитмности: кого представляем Первая ось касается того, на чём основано право говорить и действовать от имени других. Поэтому она связана с представительством, но не сводится к вопросу о том, кто именно представлен. Различие проходит между конкурирующими основаниями легитимности: пережитым риском, связью с сообществом, подотчётностью, компетентностью, правовой традицией, международным доступом и проверяемым результатом.

На одном полюсе право действовать обосновывается пережитым риском и связью с сообществом («Беларусы дзеяння», «Хватит бояться!»). На другом — подотчётностью тех, от чьего имени говорят («Ваш голос»). Между ними располагаются основания через профессиональную компетентность («Еўрапейскі выбар», ОД «Закон и Правопорядок»), сохранённую правовую традицию (ОГП), международный доступ коалиции и проверяемый результат («Наступ»). Вне этой шкалы стоит «Воля»: её право действовать выводится не из качеств субъекта, а из положения страны. Оккупация «легитимизирует» сопротивление, но не указывает, кто именно уполномочен говорить от имени нации.

В поле сосуществуют несколько конкурирующих оснований легитимности, не соединённых общей процедурой. Пережитое насилие не заменяет процедуру подотчётности, компетентность не равна мандату, международный доступ не исчерпывает связи с обществом. Тот же разрыв проходит внутри самих нарративов как дистанция между героем и теми, от чьего имени история рассказывается: они совпадают, расходятся или меняются местами. Разрыв между структурами изгнания и диаспорой, который фиксируют эмпирические исследования (Navumau, 2026), оказывается вписан и в программные тексты как дистанция между теми, кто действует, и теми, ради кого они действуют.

Допустимое действие Поле делится не на «радикалов» и «умеренных», а по критерию, который оправдывает действие и устанавливает его предел. На одном полюсе находится моральная граница: «Хватит бояться!» строит позицию вокруг запрета «торговать людьми» и отказа нормализовать режим. На другом — проверяемый результат: «Наступ» считает недопустимой саму стратегию, которая оставляет людей в тюрьме ради чистой, но бесплодной позиции. Освобождение политзаключённых через контакт с режимом получает в этих двух программах противоположный нормативный статус: для одной истории такой контакт угрожает моральной границе, для другой отказ от него становится отказом от результата.

Между этими полюсами располагаются другие способы задавать допустимое. У ОД «Закон и Правопорядок» действие оправдывается правовым контролем: допустимо не всякое силовое или институциональное действие, а только то, что подчиняет силу закону и гражданской проверке. У «Вашего голоса» предел действия задаётся подотчётностью: представители могут действовать только до тех пор, пока остаются проверяемыми и контролируемыми теми, от чьего имени говорят. У «Воли» допустимое определяется через логику сопротивления оккупации: режим оказывается не партнёром спора, а силой, которую нужно принудить к отступлению. У «Еўрапейскага выбару», напротив, ограничение сильнее направлено на противника, чем на героя: программа подробно описывает желаемый порядок, но почти не ставит вопрос о пределах собственного преобразующего действия.

Поэтому оппозиция «ценности против прагматизма» также не описывает этот разрыв. Моральный запрет, требование результата, правовой контроль, подотчётность и логика деоккупации выступают здесь не как ценность и её отсутствие, а как конкурирующие основания допустимого действия. Поле делится по тому, какое основание признаётся достаточным для действия и кому адресован запрет ,только противнику или также самому себе.

Политическое время Нарративы по-разному определяют, когда политика должна доказать свою состоятельность, и эти горизонты несовместимы. Самый длинный горизонт принадлежит длительному сопротивлению, для которого долгое удержание сообщества не является поражением («Хватит бояться!», «Беларусы дзеяння»). Самый короткий — проверке полезности, для которой промедление означает имитацию («Ваш голос» с его «99 днями», «Наступ» с требованием проверяемых шагов). Между ними располагаются время подготовки правил до перехода (ОГП), время деоккупации («Воля»), растянутое время реформ («Еўрапейскі выбар») и время удержания, которое не приближает финал, но не даёт ему стать невозможным (коалиция «Латушко — Рух за свабоду»). Эти темпы нельзя свести к единой шкале эффективности. То, что в одной истории является терпением, в другой читается как инерция. Взаимные обвинения в «умиротворении» и «бесплодности» оказываются не моральными диагнозами, а столкновением временных режимов: стороны измеряют одно и то же действие разными часами.

Участие в определении будущего Нарартивы формулируют сильные образы будущего: правовое государство, достойную жизнь как норму, демократическую независимую Беларусь, подотчётное представительство. Но они расходятся в том, встроена ли в этот образ процедура политического участия в выборе между возможностями. Будущее либо представлено как самоочевидный порядок, который нужно подготовить или построить (ОГП, «Еўрапейскі выбар»), либо задано как механизм, в котором представляемые сами определяют приоритеты («Ваш голос» с формулой «вы решаете — мы исполняем»).

Сильный образ будущего и процедура участия в его определении в корпусе разведены. Чем подробнее программа описывает желаемый порядок, тем меньше она говорит о том, кто и как будет определять его содержание.

Оси как ядра тонких идеологий

Четыре оси — это больше, чем линии расхождения. Каждая из них отмечает место, где ключевое понятие получает определённое значение в противовес конкурирующим. В терминах морфологического подхода Фридена (Freeden, 1996) это позволяет уточнить вывод об идеологической близости программ. Их сходство связано с общей периферией: почти все они используют язык демократии, прав, свободы, независимости, солидарности и будущего перехода. Но общий словарь не означает, что эти понятия занимают одинаковое место и получают одинаковое значение.

Различия возникают в ядре. Для одних программ центральным становится правовой порядок, для других — подотчётность, результат, стойкость, субъектность, нормальная жизнь, международное представительство или суверенитет. Поэтому программы не предстают носителями развитых/полных идеологий, но и не идеологически пусты. Их различия устроены как тонкие идеологические конфигурации: каждая программа закрепляет определённое значение одного или нескольких ключевых понятий и через них связывает кризис, действие и будущее. При этом ядро не просто соседствует с периферийными позициями программы, а стягивает их. Центральное понятие не просто занимает главное место в программе, а задаёт смысловую организацию всего нарратива: определяет, какой горизонт времени уместен, насколько подробно может быть описано будущее, к кому обращено действие и где проходит граница допустимого. Это видно внутри отдельной программы, без сопоставления с другими. У «Вашего голоса» ядро — подотчётность. Из него следует всё остальное: короткий горизонт «99 дней», потому что подотчётность требует проверяемого срока; скупой образ будущего, потому что его содержание отдано тем, кого ещё предстоит собрать в контролирующее сообщество; граница, обращённая к самим представителям. У ОГП ядро — правовой порядок, и оно столь же определённо тянет за собой длинный горизонт подготовки, подробно прописанное институциональное будущее и предел, проходящий по способу установления правил. В обоих случаях периферийные позиции производны от того, какое понятие поставлено в центр. Тонкая идеология здесь — не ядро само по себе, а способ, которым ядро упорядочивает вокруг себя периферию.

Это объясняет, почему девять историй нельзя укрупнить в несколько больших идеологических групп. Программы могут пользоваться общим демократическим языком и совпадать по отдельным периферийным позициям, но расходиться в том, какое понятие становится организующим и какую логику оно задаёт всему остальному. Совпадение на периферии не означает совпадения конфигурации. Две программы могут оказаться рядом по горизонту времени, но прийти к нему из разных ядер и остаться несводимыми: у одной короткий срок следует из подотчётности, у другой из требования результата. Идеологическое различие проявляется не как набор готовых «измов», а как конкуренция разных ядер, по-разному организующих один и тот же словарь.

Наиболее отчётливо это видно на примере программа блока «Воля». Она отличается не просто выбором другого центрального понятия, а типом проблемы, которую это понятие задаёт. У большинства остальных программ ядра расположены внутри демократического поля: вопросы представительства, подотчётности, результата, правового порядка, заботы, нормальной жизни или удержания сообщества. Иными словами, эти истории исходят из того, что главный вопрос, как демократические акторы должны говорить, действовать, организовываться, защищать людей или готовить будущее. У «Воли» ядро устроено иначе: политическое действие выводится из состояния страны как захваченной. Здесь первична не проблема организации демократического поля, а проблема суверенитета. Поэтому субъект, противник, допустимое действие и будущее задаются через логику освобождения. Это видно по тому, что «Воля» выпадает по нескольким осям сразу: её основание права действовать выведено из положения страны, а не из свойств субъекта; адресат — вытесняемый противник, а не сторона диалога;образ будущего дан крупными мазками освобождения.

Таким образом, предвыборные программы блоков фиксируют не столько оформленные идеологические системы, сколько направления, в которых такие системы могут складываться. Вопрос о будущих идеологиях беларусского демократического поля остаётся открытым. Они могут возникать не просто из абстрактного самоописания блоков, а из того, какие ядра окажутся устойчивыми в политической практике, будут поддержаны организациями, повторены в публичной коммуникации, встроены в решения КС, проверены конфликтами и превращены в более широкие программы действия. Нарартивный анализ позволяет зафиксировать только раннюю морфологию различий, смысловые центры, вокруг которых идеологические позиции могут уплотняться или, наоборот, распадаться.

На какой вопрос отвечают оси напряжения Статья начиналась с вопроса о том, есть ли различия внутри беларусского демократического поля и каковы они, если тематическое сравнение программ и их отнесение к готовым идеологическим категориям не дают устойчивой картины. Выход из этой трудности зависит от уровня анализа. Различия не схватываются ни сравнением тем, ни классификацией развитых/полных идеологий, потому что лежат глубже, в том, как каждая программа выстраивает свою историю. Их обнаруживает нарративная реконструкция: что в программе считается нарушенным порядком, кто становится её героем и на каком основании, к кому обращён путь действия, где она запрещает что-то самой себе и каким временем измеряет собственную состоятельность. Сопоставление этих историй по заданным линиям и дало четыре оси. Будучи установлены на нарративном уровне, различия оказываются затем тонко-идеологическими конфигурациями: вокруг каждого полюса собрано закрепление значения ключевого понятия, а сама история есть способ, которым это понятие стягивает вокруг себя остальные. Метод тем самым «нарративен по процедуре и морфологичен по результату»: то, что реконструировано как девять историй, в итоге предстает как конфигураций/тонкких идеологий.

На этом уровне поле структурировано жёстко, вплоть до несовместимости позиций. Та же жёсткость и не позволяет укрупнить девять историй в несколько групп. Совпадение программ на периферии не означает совпадения ядра, и группировки, складывающиеся по одной оси, распадаются при переходе к другой. Каждое из этих различий установлено не впечатлением читателя, а проверяемой процедурой: критериями доминирования нарратива и фрейма, текстовыми маркерами и сопоставлением по заданным линиям. Это же очерчивает предел механизма дискурсивных коалиций. Общие сюжетные формулы собирают коалицию лишь до тех пор, пока истории, в которые они встроены, остаются совместимыми. В этом корпусе общий словарь как общая периферия создаёт видимость коалиции и идеологической однородности, но не создаёт оснований ни для той, ни для другой.

Сложность инструмента была ценой перехода от утверждения «программы в целом похожи» к линиям напряжений. Реконструкция фиксирует при этом нынешнюю конфигурацию предъявленных позиций, а не будущую динамику институтов, поскольку она показывает, как устроено пространство демократических программ, а не то, как будут действовать стоящие за ними силы.

Практическая проблема и задачи

Выявленные расхождения имеют и практическое значение. В подходе, на который опирается этот анализ, реконструкция конкурирующих историй не является конечной точкой. Она создаёт основание для следующего шага: построения метанарратива, который не отменяет конфликт историй, а пересобирает проблему так, чтобы она стала более решаемой (Roe, 1994). Настоящая работа выполняет необходимую для этого диагностическую часть: выявляет доминирующие истории и оси, вдоль которых они расходятся. Без такой карты пересборка невозможна, поскольку метанарратив строится из сопоставления конкурирующих нарративов, а не поверх них.

Наиболее остро в таком шаге нуждается ось представительства: расхождение вдоль неё блокирует совместное действие. Пока конкурирующие основания легитимности (пережитый риск, подотчётность, компетентность, традиция, международный доступ, результат) предъявляются как взаимоисключающие, нет общей процедуры, через которую его участники могли бы говорить и действовать как целое. Процедура сама по себе не является решением: любое правило совместного действия будет отвергнуто теми, чьё основание легитимности оно понижает. Поэтому метанарратив легитимности должен был бы не устранить эти основания и не выбрать одно из них, а перевести вопрос «чьё право говорить от имени беларусов является настоящим» в вопрос о представительстве, способном удерживать несколько типов легитимности одновременно. Проведённая здесь реконструкция очерчивает условия такой пересборки, но не выполняет её.Построение метанарратива требует отдельной аналитической работы, и, как подчёркивает сам Роу, для любой контроверзы не гарантированы ни наличие, ни единственность работоспособного метанарратива.

За рамками статьи остаются две связанные задачи: эмпирическая и прескриптивная. Первая состоит в том, чтобы выявить фактические дискурсивные коалиции: корпус даёт возможные формулы объединения, а оси позволяют предсказать линии разрыва. Вторая — в построении метанарратива, материалом для которого могут быть только формулы с подтверждённой объединяющей силой, то есть именно то, что устанавливает первая задача. Этот порядок не случаен: пересборка поля начинается с проверки того, что уже удерживается внутри него.

Нарративный анализ не позволяет выбрать «лучшую» программу и не доказывает способность блоков выполнить заявленное. Но он делает видимым политическое поле, в котором общий язык демократии уже существует, тогда как процедуры соединения разных субъектов, времён, рисков и образов будущего ещё не сформированы. Четыре оси показывают не только различия между программами, но и линии разделения, которые мешают полю действовать совместно.